@Mail.ru

Псков и псковичи в произведениях Саши Черного

sobor reka

Псков
Над ширью величавых вод
Вдали встает копна собора.
Гудит далекий пароход...
А здесь за мшистой тьмой забора
Желтеют кисти барбариса,
Над грядкой жимолость цветет...
В саду распелась Василиса.
Искрясь Великая плывет.
Вдали, весь беленький, у мыса
Молчит игрушка-монастырь, -
Синеют главы на лазури.
Река, полна весенней дури,
Бормочет радостный псалтырь.
Налево мост - горбатый змей -
Разлегся дугами над гладью.

most


На мост ползет телега с кладью:
Конь - карлик, ломовик - пигмей...
У богадельни старички
На солнце мирно греют кости,
Низы домишек у реки
Все в грязных брызгах, как в коросте.
На кладках писарь и портниха
Воркуют нежно у ворот.
Шипит крапива: тихо-тихо...
К воде идет гусиный взвод. 

(1917)

gostinyi dvor

Гостиный двор
Как прохладно в гостиных рядах!
Пахнет нефтью, и кожей,
И сырою рогожей...
Цепи пыльною грудой темнеют на ржавых пудах,
У железной литой полосы
Зеленеют весы.
Стонут толстые голуби глухо,
Выбирают из щелей овес...
Под откос,
Спотыкаясь, плетется слепая старуха,
А у лавок, под низкими сводами стен
У икон янтареют лампадные чашки,
И купцы с бородами до самых колен
Забавляются в шашки.
(1921)

ryba1

С моста над Псковой

На Пскове, где рыбный ряд,

Барки грузные скрипят:

Здесь — снитки, там — груды клюквы,

Мачты — цвета свежей брюквы,

У руля тряпье шатра…

Зеленеет заводь речки,

А на мачтах флюгера,—

Жестяные человечки,—

Вправо-влево, с ветром в лад

Сонно вьются и пищат.

На мощеном берегу

Бабы клонятся в дугу

И серебряную рыбу

Собирают молча в глыбу.

Чешуя вокруг в вершок…

Крепок рыбный запашок!

Под откосом ряд ларей.

Спят амбары, сном объяты,

И пестреют, как заплаты,

Латы кованых дверей…

Кот взобрался на трубу.

Ива чуб к воде склонила…

У харчевни ждет кобыла,

Оттопыривши губу.

(1921)

Псковитянка

pogankiny palaty1Поганкины палаты

      Белее изразца.

      На столбиках пузатых

      Свисает свод крыльца.

      Трава ежом зеленым

      Замшила тихий двор,

      А ветер вздохом сонным

      Кружит в воротах сор.

Томясь, спускается с крыльца

Телеграфистка Глаша.

Над крышей — небо без конца…

Овал румяного лица,

Как греческая чаша.

Над темно-русой головой

Вуаль играет рыбкой,

В глазах, плененных синевой,

Ленивая улыбка.

     musey1 Там, в Поганкиных палатах,

      За стеклом в пустых покоях

      Столько древней красоты:

      Сарафаны в перехватах,

      Зыбь парчи в густых левкоях,

      Кички — райские цветы.

      Усмехнулась, помечтала.

      Ах, как пресно в синем платье,

      В колпачке из чесучи!

      Ведь она еще не знала,

      Что весенние объятья

      Горячи и без парчи…

Стучит по мосткам каблучками…

С заборов густыми снопами

Лиловая никнет сирень.

Мелькнул подоконник с купчихой.

Как остров, средь заводи тихой,

Свободный раскинулся день…

Сорвала зелененький листик,

Вверху закачался шиповник,

Над церковкой птиц хоровод,—

И каждый прохожий чиновник,

И каждый малыш-гимназистик

Ей сердце свое отдает.

      На базаре плеск и гам:

      Кони — бабы — печенеги.

      Глаша тянется к ларькам

      И глазеет на телеги.

      На земле у старика

      Косы синие — рядами.

      Обступили, жмут бока,

      В сталь защелкали ногтями.

      Обошла галдящий круг.

      Из трактира ржет машина.

      В стороне — холм новых дуг.

      Обернулась вниз: картина!

      Пышут мальвы на платках…

      Так чудесно в гору чинно

      Подыматься на носках

Сквозь соборный двор пустынный.
На глади Великой смешной пароходик чуть больше мизинца,
Белеет безмолвный собор-исполин.
Под вышкой сереют корявые стены детинца.
На облаке — сонный, вечерний кармин.
Задумчиво Глаша идет, напевая, на вышку:
Глаза — два весенних пруда.
Стоит, улыбаясь, смиряя задор и одышку,
И смотрит, как гаснет внизу у обрыва вода.
Закат сквозит печальной лентой. Пора домой.
Пскова-река смывает барки лиловой тьмой.
Уже вдоль Запсковья в домишках зажгли огни.
Все купола давно уснули в седой тени.
Мать дремлет. На кривом балконе горит свеча,
Внизу в хлеву вздыхает телка, сквозь сон мыча,
И самовар бурлит-клокочет, ждет на столе…
Быстрее вихря мчится Глаша в знакомой мгле.

(1918?; 1921)

pskov rynok

Псковская колотовка

Завернувши рыбьи кости

В нежно-розовую ткань,

Приплелась на елку в гости,

Улыбаясь, как тарань.

Изогнула зад корытом

К стрелке белого чулка

И кокетливо копытом

Подпустила всем жука.

И мгновенно так запахло

Шипром, псом et cetera ,

Что на стенке вдруг зачахло

Электрическое бра…

Как колтун, торчали кудри,

Шейка гнулась, как змея,—

И паркет был бел от пудры

На аршин вокруг нея!

Вмиг с апломбом плоской утки

Нагло всем закрыла рты:

Сплетни, вздор, тупые шутки,

Водопады клеветы…

Предрассудок… Воспитанье…

Почему никто не мог

Это чучело баранье

Взять за хвост и об порог?!

Грубость? Дерзость? Оскорбленье?

Но ведь этот женский гнус

Оскорбил и мозг, и зренье,

Обонянье, слух и вкус…

Ржавый стих мой злее шила

И исполнен озорства:

Ведь она мне отравила

Милый вечер Рождества!

Ведь Господь, хотя бы в праздник,

Мог столкнуть меня с другой…

Эх ты, жизнь, скупой лабазник,

Хам угрюмый и нагой!

(1916-1918?; 1922)

Галоши счастья (Посвящается тем, кто мечтает о советской визе)

Перед гаснущим камином щуря сонные глаза,

Я смотрел, как алый уголь покрывала бирюза.

Вдруг нежданной светлой гостьей, между шкафом и стеной,

Андерсеновская фея закачалась предо мной.

Усадил ее я в кресло, пледом ноги ей покрыл,

Дождевик ее росистый на корзине разложил…

Лучезарными глазами улыбаясь и маня,

Фея ласково спросила: «Что попросишь у меня?»

В сумке кожаной и грубой, — уж меня не проведешь,—

Угадал я очертанья старых сказочных галош:

Кто б ты ни был, резвый мальчик или сморщенный старик,

Чуть надел их, все что хочешь, ты увидишь в тот же миг…

«Фея, друг мой, вот газеты… чай и булки… Будь добра:

Одолжи Галоши Счастья, посиди здесь до утра!»

И пока она возилась, вскинув кудри над щекой,—

Предо мной встал пестрый город за широкою рекой:

Разноцветные церквушки, пятна лавок и ларьков,

Лента стен, собор и барки… Ах, опять увижу Псков!

Влез в галоши… Даль свернулась. Шпалы, ребра деревень…

Я на площади соборной очутился в серый день.

* * *

По базару вялым шагом, как угрюмые быки,

Шли в суконных шлемах чуйки, к небу вскинувши штыки.

Дети рылись в грудах сора, а в пустых мучных рядах

Зябли люди с жалким хламом на трясущихся руках.

«Возвратились?» — тихо вскликнул мой знакомый у ворот,

И в глазах его запавших прочитал я: «Идиот».

«Батов жив?» — «Давно расстрелян». — «Лев Кузьмич?» —

                                                          — «Возвратный тиф».—

Все, кого любил и знал я, отошли, как светлый миф…

Ветер дергал над Чекою палку с красным кумачом,

На крыльце торчал китаец, прислонясь к ружью плечом,

Молчаливый двор гостиный притаился, как сова,

Над разбитою лампадой — совнархозные слова…

На реке Пскове — пустыня. Где веселые ладьи?

Черт слизнул и соль, и рыбу, и дубовые бадьи…

Как небритый старый нищий, весь зарос навозом вал,

Дом, где жил я за рекою, комсомольским клубом стал.

Кровли нет. Всех близких стерли. Постоял я на углу —

И пошел в Галошах Счастья в злую уличную мглу.

Странно! Люди мне встречались двух невиданных пород:

У одних — избыток силы, у других — наоборот.

Ах, таких ужасных нищих и таких тревожных глаз

Не коснется, не опишет человеческий рассказ…

У пролома предо мною некто в кожаном предстал:

«Кто такой? Шпион? Бумаги!» Вскинул нос — Сарданапал!

Я Галоши Счастья сбросил и дрожащею рукой

Размахнулся над безмолвной, убегающей рекой.

* * *

На столе письмо белело, — потаенный гордый стон,

Под жилетною подкладкой проскользнувший за кордон.

Фея — вздор. Зачем датчанке прилетать в Passy ко мне?

Я, отравленный посланьем, в старый Псков слетал во сне.

(1924)

Сочельник в Пскове

alleyaСугробы в дымчатой чалме

Встают буграми в переулке —

И ветер, радостный и гулкий,

Взвевает хлопья в сизой тьме.

        Дома молчат,

        Сквозистый сад

Пушистым инеем окован…

Закат, румянцем зачарован,

Раскинул тихий водопад.

        Хрустят шаги.

        Вокруг ни зги.

Снежинки вьются с ветром в лад.

Баржи на скованной Пскове

В лед вмерзли неподвижной грудью.

Шагай и радуйся безлюдью,

Тони в морозной синеве!

        Гостиный двор

        Рядами нор

Зияет холодно и четко.

Сквозь снег лампада рдеет кротко.

Вверху — декабрьских звезд убор,—

        И белый пух

        Безмолвных мух

Вкось тихо вьется за забор.

А ветер, свежестью пьяня,

Над башлыком кружит, бездельник.

В окне сверкнул, дробясь, сочельник…

Здесь — в этом доме — ждут меня.

        Горит лицо…

        В снегу крыльцо.

Сквозь войлок — топот детских лапок.

В передней груда шуб и шапок,

А в зале в блестках — деревцо.

        Встряхнешь сюртук,

        Пожмешь сто рук —

И влезешь в шумное кольцо.

О белоснежный, круглый стол!

Узвар из терпких груш так лаком…

Кутьи медовой зерна с маком,

Висячей лампы частокол…

        Куда-то в бок

        Под потолок

Струится пар из самовара.

В углу гудит-бубнит гитара,

Краснеет докторский висок,—

        И томный бас

        Пленяет нас

Под самоварный говорок…

Но в зале плавною волной

Вальс из-под клавиш заструился.

Цуг пар вкруг елки закружился…

В окне — лес перьев ледяной…

        Сквозь блеск свечей,

        Сквозь плеск речей

Следишь, как вихрь гудит на крыше,

И в сердце вальс звенит все тише,

И кровь стучит все горячей…

        А за стеной,

        Как дождь весной,

Ребячий говор все звончей.

Там в детской шумный, вольный пир.

Как хорошо у тети Вали!

Старушка-няня в пестрой шали

Ей-ей не страшный командир…

        Пьют чай, пищат,

        А в пальцах — клад —

Игрушек елочных охапка.

Стреляет печка — ей не зябко!

Кадет, пыхтя, сосед оршад.

        Домашний кот,

        По кличке Жмот,

Сел у огня и греет зад…

За елкой — темный уголок…

Трещат светильни, пахнет хвоей.

Телеграфиста с пухлой Зоей

Сюда толкнул лукавый рок.

        Сейчас, сейчас

        Сей лоботряс,

Хватив для храбрости мадерцы,

К ее туфлям положит сердце,—

Уж трижды крякнул хриплый бас…

        Дрожит слегка

        Ее рука…

Я не завистник. В добрый час!

Но поздно… В милой толкотне

В передней возишься с калошей.

Двор спит. Склонясь под снежной ношей,

Березка никнет в тишине.

        Разрыв постель,

        Шипит метель…

Молчат пушистые часовни,

Визжат раскатистые дровни.

В безлюдном сквере стынет ель.

        Скрипят шаги.

        Вокруг — ни зги.

Снежок заводит карусель…

(1925)

На площади Navona

Над головами мощных великанов

Холодный обелиск венчает небосвод.

Вода, клубясь, гудит из трех фонтанов,

Вокруг домов старинный хоровод.

Над гулкой площадью спит тишина немая,

И храм торжественный, весь — каменный полет,

Колонны канделябрами вздымая,

Громадой стройной к облаку плывет…

Карабинеры медленно и чинно

Пришли, закинув плащ, и скрылись в щель опять.

О Господи! Душа твоя невинна,

Перед тобой мне нечего скрывать!

Я восхищен Твоим прекрасным Домом,

И этой площадью, и пеньем светлых вод.

Не порази меня за дерзновенье громом,

Пошли мне чудо сладкое, как мед…

Здесь все пленяет: стены цвета тигра,

Колонны, небо… Но услышь мой зов:

Перенеси сюда за три версты от Тибра

Мой старенький, мой ненаглядный Псков!

(1925)

pskova